Сейчас во Владивостоке

23:42 / oC

Статьи

Мао Цзэдун и Николай Асеев: два революционера, два поэта

У каждого города есть сердце. Это, как правило, его старый центр, откуда расходились улицы, куда стекались люди, где всегда происходили интересные события и жили интересные люди. Есть такой центр и в городе Владивостоке. Его так и называют – Старый Центр. В этом центре расположены и самые красивые дома, построенные самобытными архитекторами конца XIX начала XX века. Одним из таких архитекторов был и  И.В. Мешков. Один из его домов так и называется – Дом Мешкова. В нем жили и работали очень интересные люди.

У каждого человека есть сердце. В каждом сердце есть что-то своё – личное. В сердце Николая Асеева это была поэзия. И работал Асеев как раз в Доме Мешкова, где за письменным столом инструктора биржи труда, рождались его творения. Яркие как и сам дом.

ГОРОД — ЛАВИНА

Поэт Николай Асеев прибыл к берегам Тихого океана в 1919 году «в солдатской шинели рядового 34 запасного полка». «И, — как он сам вспоминал впоследствии. — Ввнезапно — конец, остановка, берег — дальше ехать некуда. Город рушится лавиной с сопок в океан, город, высвистанный длинными губами тайфунов, вымытый, как кости скелета, сбегающей по его ребрам водой затяжных дождей. Владивосток.
     Мне, вышедшему из тридцатишестидневной тряски, мельканья, движенья и суматохи, он показался плывущим по океану, взрезывающим своим портовым бугшпритом воды Амурского залива с одной и бухты Золотого Рога — с другой стороны».

«Сейчас же после Февральской революции я, двадцатисемилетний поэт, выученик символистов, отталкивавшийся от них, как ребенок отталкивается от стены, держась за которую он учится ходить; я, увлекавшийся переводами Маллармэ и Верлена и Вьеле Гриффэна, благовевший перед Теодором Амеедем Гофманом, восторженно носивший в сердце силу и выдержку горестной судьбы Оскара Уальда, одним словом, я — рафинированный интеллигент — с удовольствием заметил, что нет больше силы, которая заставляла меня носить костюм каторжника — мою тяжеловесную прокарболенную шкуру рядового 34-го запасного полка.

Старая культура отгремела за плечами, как ушедшая туча. Возврата к ней для меня, недостаточно приросшего к ней, недостаточно пустившего в нее корни — быть не могло; на моих чувствах и мыслях не были еще набиты мозоли привычек. И радость от изменения поношенных черт мирового лица несла меня в сторону нового. Это новое не было миросозерцанием. Оно для меня, да и для большинства окружавших скорее было выходом из старого, возможностью, предощущением, тем, что выражалось в коротеньком определении «хуже не будет», определении, ставившем многих на невозвратный путь.
Но что мне делать, я не знал. И пошел во Владивостокский совет спросить, что мне делать.

Из всех, кого я встретил в совете, нужен мне теперь для воспоминаний рабочий Петр Никифоров, выслушавший и приметивший меня. Он тогда устраивал биржу труда. И поговорив со мной, предложил мне итти к нему в помощники.
     Так на первых шагах на Дальнем Востоке определилась моя судьба.
     Биржу труда устраивать было трудно. Записи принимались на блок-нотах, помещение было на двадцать человек. Никифоров, жилистый, сутулый с прямым взором человек. Он растягивал себе жилы, стараясь организовать, упорядочить, устроить всю разнородную, распоясанную массу грузчиков, чернорабочих, плотников, каменщиков, солдат, обиженных жен, инвалидов и еще и еще разношерстного люда, ломившегося к нам с утра и требовавшего устройства своих дел. Мы с Никифоровым толковали об искусстве».
Биржа труда находилась в Доме Мешкова и здесь формировалась революционная позиция молодого поэта и его молодая революционная поэзия.

Дом 
Я дом построил из стихов!..
В нем окна чистого стекла,—
там ходят тени облаков,
что буря в небе размела.

Я сам строку свою строгал,
углы созвучьями крепил,
венец к венцу строфу слагал
до самых вздыбленных стропил.

И вот под кровлею простой
ко
мне сошлись мои друзья,
чьи голоса — но звук пустой,
кого — не полюбить нельзя:

Творцы родных, любимых книг,
что мне окно открыли в мир;
друзья, чья верность — не на миг,
сошлись на новоселья пир.

Летите в окна, облака,
входите, сосны, в полный рост,
разлейся, времени река,—
мой дом открыт сиянью звезд!

Довольно далеко от Владивостока, также рождался другой революционер и поэт. Происходило это в Китае, в городе Пекине, где тоже 27 летний Мао Цзэдун работал помощником библиотекаря в Пекинском университете. Здесь он сошелся с будущими соратниками по Компартии, создавал молодежные патриотические кружки и студенческие союзы.

Асеев уехал из Владивостока  в Москву в 1919 и, тогда же, Мао вернулся в город Чанша, где он окунулся в пропагандистскую работу и журналистику. Придя к убеждению, что единственно правильным делом, призванным «приносить пользу не только одному человеку, но и другим людям», является «интернациональный коммунизм», или «социалистический космополитизм», он принялся за создание в Чанша радикальных марксистских ячеек. В июле 1921-го Мао стал одним из двенадцати делегатов I съезда Компартии Китая, состоявшегося в Шанхае. Асеев также включился в создание новой советской литературы, наполняя ее революционно-романтическим пафосом, стал одним из лидеров нового творческого объединения Левый фронт искусств – ЛЕФ.

Эти люди никогда не встретились. Но «встретилась» их поэзия, и владивостокские впечатления Асеева оказали на эту встречу свое влияние.

ГОРЫ И СОПКИ

В январе 1957 года в Пекине вышел журнал «Поэзия», в котором были опубликованы ранние стихи Мао Цзэдуна, уже ставшего главой нового великого Китая. Решили издать эти стихи и в СССР. Перевод стихов поручили Николаю Асееву. А результат показали самому Мао Цзэдуну. Вот перевод стихов Председателя Мао, Асеевым:

Три стихотворения по шестнадцать слов


Горы!
Я в седле, плеть в руке, скакуна ноги скоры.
Вверх взгляни
-
Достанешь рукой голубые просторы.

Горы!
Как волненья морского крутые валы и повторы,
Словно конницы вздыбленной,
В яростной битве стесненной, заторы.

Горы!
Их вершины вонзились в небесные синие взоры,
Небо падало вниз,
Но его — вершин поддержали опоры.

Ну как тут не вспомнить строки из воспоминаний Асеева о Владивостоке 20-х: «Город падал на меня с высоты сопок; он кренился к морю стенами спадающих отрогов. Сибирская езда — под гору во весь дух галопом, на поворотах не задерживают бега. Ямщик стоит стоймя. Розвальни мотает, как бумажку, привязанную к собачьему хвосту. Если встреча — расшибутся вдребезги обе упряжки. Но таков стиль езды.  Мне все время тогда приходили на память некрасовские строки о кибитке и об Алтае».

Явно поэт, переводя стихи восточных соседей, уносился воспоминаниями в даль, в то время и в то место, где и когда оба молодых человека готовы были свернуть горы за дело революции!..

Юрий УФИМЦЕВ

Из воспоминаний Николая Асеева о работе во Владивостоке:
«Но с биржей не ладилось. Пошел в газету с письмом того же Никифорова.
 В газете отсиживались меньшевики и грызлись за место с большевиками. Газета была единственной, имеющей крупный тираж.
 Редактор: Семешко — длинноусый с хмурым исподлобным взглядом, тогда только что вернувшийся из Америки.
 Передовик: Киевский Г. В. — очень хороший парень, имевший слабость к сигарам, которые он обязательно заготовлял для писания передовиц.
 Фельетонист: «Иона Вочревесущий» — Н. К. Новицкий, тогда самостийный украинец, знавший наизусть Слово о полку Игореве и приветливо встретивший меня с моими стихами.
     Редакция приняла меня дружелюбно, хотя не сразу. Сначала послали реферировать заседание Совета.
 Когда я принес очень точный отчет, редактор посмотрел на меня поверх очков и буркнул: «Стенографировали?» Я ответил отрицательно.
 Тогда шансы мои повысились.
 Однако ни инструктором биржи труда, ни рецензентом, хотя бы и областной газеты, мне оставаться не улыбалось.

Я попытался прочесть лекцию о футуризме.
 Зал наполнился благодушной публикой, ничему не удивлявшейся, хлопавшей строчкам Хлебникова, Маяковского и Каменского.
 Зато вышел какой-то оппонент и начал говорить, что я большевистский агитатор и читаю стихи, которыми осквернен Страстной монастырь.
 Оказался сотрудником местной кадетской газеты.
 Анатомия воспоминаний такова, что их нервные узлы различных функций связаны и переплетены в один лубок. Вот и теперь мне бы хотелось писать только о боях искусства, но тяжелыми шагами их пересекают бои за власть.
 Когда случился во Владивостоке первый военный переворот, устроенный чехами, газета сменила название и стала полулегальным органом советской власти, зажатой в теснину интервенции.
 Со мной — с беспартийным — в редакции освоились уже настолько, что я стал иметь вес и право голоса на редсобраниях.
 Я вел стихотворный фельетон, был ночным корректором, а иногда и выпускающим газету.
 В то время приехал во Владивосток под чужим именем Н. Ф. Чужак.
 Он сделался фактическим руководителем газеты. И здесь в поздние часы ожидания верстки и правки газеты я начал ему читать Маяковского.
 Сначала дело шло туго.
     Мое чтение Маяковского беспокоило его так же, как громыхание ломовика за окном.
 Но постепенно слух его стал свыкаться с чересчур оглушающими интонациями строф Маяковского. Он начал различать в них отдельные фразы и предложения.

 Меня уже сделали тогда зиц-редактором газеты. В обмен за это я имел право еженедельно составлять литературную страницу газеты.

Но и это повышение моей значимости меня не устраивало. Открыли студию литературы, стали устраивать конкурсы стихов.
 Для одного из них мною была написана «Тайга». Мы с Третьяковым с 1919 года вели в газете маленький политический фельетон под общим псевдонимом «Буль-Буль». В нем, насколько было возможно, пощипывались интервенты, атаманы и всевозможные дальневосточные претенденты на всероссийскую власть.

Журнал «Творчество» стал культурным центром Дальнего Востока. Из Читы откликнулся Петр Незнамов, из Никольска-Уссурийска, из Верхнеудинска, из Николаевска на Амуре нам слали письма с поддержкой и приветом. Кой-когда приходили письма и стихи, написанные кривыми бледными буквами, огрызком карандаша, очевидно на камне или на обрубке пня — это были самые ценные, — из сопок от партизан.
     Сочувствие к журналу и к нашей работе поднимало и крепило нервы. Мы в городе, кишащем интервентами и контрразведчиками, чувствовали себя такими же литературными партизанами, беспокоящими сознание, делающими вылазки против беляков на литературном фронте, ободряющими и перекликающимися со своими, отошедшими в сопки и затаившимися в них.
Группа «Творчество» росла и крепла. Мы уже перекликались с Москвой. Получили весточку от Брика и Маяковского. Это была как первая апокрифическая пальмовая ветвь с суши».

Н.Асеев. Октябрь на Дальнем. 1927

все статьи